January 14th, 2018

орешек

Про фобии...

Я не боюсь крови. Так сложилось. В моем детстве разбивалось все - губы, носы, коленки. До определенного возраста я ходила, как драная кошка. У меня есть несколько шрамов из детства.
С годами все меняется. В детстве меня реально трясло от мысли о стоматологе. Но и стоматология тогда была иной.
Сижу вчера в кресле, случайно приоткрыла глаза. Перед моим носом окровавленный инструмент. Там так получалось, что доктор им пошерудит, вытащит, снова поманипулирует, опять вынет...
И успокаивает меня доктор, мол, все хорошо, дышим через нос, не смотрим на всякие железяки...
А мне пофигу. Я глистов боюсь...
И с утра, продрав шары, захожу в инстаграм, а там реклама какого-то сюжета по 1 каналу. И почему-то про глистов. И они на фото крупным планом. Мне с утра и так не айс было, тут совсем начало плохеть, удалила рекламу с немым вопросом: что это было? А давайте какахи и блевоту совать в рекламу, использовпнные прокладки и подгузники...
С добрым утром, страна, мля!

орешек

Для тех, кто не в теме

Барбара Грэйн благодарна своей болезни - если б не она, то пришлось бы терзаться сущими мелочами:
Думать о муже, которого только радио бесполезнее, просыпаться, когда он кричит ночами;
Злиться на сыновей, их ухмылки волчьи, слова скабрезные, если б не потребность в деньгах, они бы её и вовсе не замечали.

А мигрень - лучше секса и алкоголя, лучше шопинга, твою мать, и поездки за город на природу:
Это пять часов ты блюёшь от боли, с передышкой на пореветь, перестать дрожать, лечь лицом в ледяную воду;
Лопаются линзы в глазах, струны подо лбом, а затем отпускает тебя на волю, и вот тут узнаёшь ты истинную свободу.

Потому что Барбаре сорок пять, ничего не начнётся заново, голова седая наполовину, не золотая.
Если в будущее глядеть, холодны глаза его, её ноша давно сидит на ней, как влитая.
Но ей ведомо счастье - оно почти осязаемо, когда смерть дважды в месяц жует тебя, не глотая.

Барбара глядит на себя из зеркала, свет становится нестерпим, дёргается веко.
Через полчаса, думает она, всё уже померкло, на поверхности ни предмета, ни звука, ни человека.
Только чистая боль, чтоб ты аж слова коверкала, за четыре часа проходит четыре века.

А потом, говорит себе Барбара, после приступа, когда кончится тьма сырая и чертовщина,
Я пойду напьюсь всего мира свежего, серебристого, для меня только что налитого из кувшина,
И начну быть живая полно, живая пристально, так, чтоб если любовь гора, моё сердце - её вершина.